Ей было пятнадцать, когда она влюбилась в парня, который уже был далеко.
Когда она увидела его в первый раз, она уронила кувшин.
Не совсем уронила. Поймала бедром, прежде чем он ударился о землю. Но вода плеснула через край и залила перед платья, и она стояла у колодца, как девчонка, которая никогда не носила воду, хотя носила, каждое утро, с восьми лет.
Он шёл через площадь с кувшином на каждом плече. Семнадцать лет. Рукава закатаны. Руки до локтя смуглые от работы в мастерской, и жилы ходили под кожей, когда он перехватывал тяжесть.
Весь Назарет знал, кто старший сын плотника. Тот мальчик из Храма. Тот, про которого соседи шептались, а потом перестали шептаться, когда ничего из этого не вышло. Она выросла, слыша его имя.
Она смотрела на него внимательно.
Он прошёл мимо, не заметив её. Глаза его были на дороге. Площадь, колодец и девушка в мокром платье для него просто не существовали.
Она стояла у колодца, пока вода на ткани не высохла.
Она нигде не писала его имени. Не лежала ночами без сна.
Она стала внимательной.
На следующее утро она пришла к колодцу в тот же час. Он не появился. Ещё через утро то же самое. На четвёртый день она пришла раньше, и он уже был там, набирал кувшин из водоёма. Он кивнул ей. Полкивка. Такое приветствие, для которого не нужно знать имя.
Она кивнула в ответ.
Он унёс воду. Она смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол, потом наполнила свой кувшин, пошла домой и не могла вспомнить ни шага дороги.
Мать сказала: «Ты вся красная».
«Солнце».
«Оно едва встало».
«Я быстро шла».
Мать посмотрела на неё с лицом женщины, которая выбирает между расспросами и милосердием. Выбрала милосердие.
Она составила его карту.
Он приходил к колодцу между первым светом и восходом. Работал в мастерской, пока не спадала жара. В полдень ел с семьёй. После обеда делил время между мастерской и доставками в Сепфорис. В ясные вечера поднимался на гребень над деревней и сидел один, пока не выходили звёзды.
Она знала его распорядок раньше, чем его голос.
Голос она узнала в синагоге. Он сидел с братьями. Говорил мало. Отвечал, когда спрашивали, и ответы были правильными и ничем не примечательными, и она чувствовала, как он сдерживается. Как дверь, которую кто-то подпирает с той стороны. Хазан тоже это чувствовал. Она видела, как старик взглядывал на Иешуа после того, как кто-то другой давал ответ подлиннее. Взгляд был быстрый и невольный.
Другие девушки, которые его замечали, замечали очевидное. Он был высокий. Плечи у него раздались. Лицо хорошее. Они болтали об этом у колодца, как болтают девушки, а Ревекка слушала и молчала.
Она видела тяжесть.
Он шёл по Назарету и нёс что-то, чего никто не видел. Тело делало работу, точно и сильно.
За глазами была даль.
Она видела это, когда он был с детьми. Руфь у него на бедре, а он одной рукой мешает в котле, Симон болтает без остановки, Марфа прислонилась к его плечу. И его лицо, когда он смотрел на девочку у себя на руках, становилось мягче, чем-то, что было за улыбкой. Будто ребёнок был единственным настоящим в комнате, а всё остальное пропадало, пока длился этот взгляд.
Ей хотелось, чтобы на неё смотрели так.
Однажды, проходя мимо их дома, она слышала, как он смеётся. Не тот тихий звук, который он отдавал деревне. Настоящий смех, беспомощный, от которого мужчину сгибает пополам, а малыши визжат вокруг. Она остановилась в переулке послушать. Длилось это лишь мгновение, а потом прошло, и она стояла и думала, кто он, когда не несёт их всех на своей спине. Больше она этого смеха не слышала.
Шли месяцы. Сменялись времена года.
Она находила причины пройти мимо мастерской. Не каждый день. Для этого она была слишком собранной и слишком гордой. В базарные дни, когда дорога позволяла, она шла в обход, мимо открытой двери, слышала, как рубанок идёт по дереву, и, если везло, видела его за верстаком. Его руки двигались с той тихой точностью, которая управляла всем, что он делал.
Он никогда не поднимал глаз.
Один раз поднял. Субботний день. Улица была пуста. Он сидел на скамье в мастерской и ничего не делал, чего она никогда раньше не видела. Руки неподвижно на коленях. Лицо повёрнуто к окну, откуда свет падал на инструменты на стене.
Он обернулся и увидел её в дверях.
Он смотрел, как она стоит там, на этой улице, в этот час, и что-то в его лице улеглось, будто она была тем, чего он ждал, сам того не зная.
Одна секунда. Две. Три.
«Ревекка», сказал он. «Доброй субботы».
«Доброй субботы».
Она пошла домой. Руки дрожали. Она прижала ладони к животу и дышала, дышала, дышала.
Неделю она крутила в голове этот миг. То, что он не удивился. Его голос на её имени, будто он проверял, то ли это имя. Она решила, что он представлял её в дверях ещё до того, как она там встала. Потом решила, что ошиблась.
Однажды он пришёл в дом её отца.
Был базарный день, после обеда. Он возвращался из Сепфориса и остановился у двери. У Ездры был вопрос по заказу, шкаф для одного из греческих купцов, которые платили монетой, а не в долг. Двое мужчин разговаривали во дворе. Цены. Сроки. Дерево. Ревекка сидела за станком у дальней стены. Руки её не останавливались.
Она не знала, что он иногда заходит к её отцу. Ездра об этом не говорил. Она не спрашивала.
Потом с дороги позвал сосед, и отцу пришлось идти. Он сказал, что вернётся в течение часа. Вышел. Дверь во двор осталась открытой. Они были вдвоём.
Над головой шевельнулись листья виноградной беседки.
Руки Ревекки продолжали работать.
Он не ушёл. Сел туда, где сидел Ездра. Посмотрел на станок.
«Ты хорошо ткёшь».
«Спасибо».
Молчание. Не неловкое. Не молчание чужих людей.
У неё в груди были месяцы наблюдения, и назад их было не забрать. Она держала руки на шерсти.
«Можно тебя спросить».
Он поднял глаза.
«Во что ты веришь».
Он помолчал. Она подумала, что спросила слишком много.
«Я верю, что Отец слышит тех, кого больше никто не слышит. Я верю, что работа, которая перед тобой, это и есть работа. Я верю почти всему, что говорят священники, и кое-чему из того, что они перестали говорить». Он помолчал. «Я верю во многое, чего не могу доказать».
«Что ты будешь делать со своей жизнью».
«Показывать людям, каков Отец. Я пока не знаю, с чего начну».
Она держала руки на шерсти.
«Мне кажется, ты знаешь. И не говоришь».
Он посмотрел на неё. Его лицо изменилось так, что у неё не нашлось для этого слова. Будто дверь приоткрылась на один палец.
«Есть больше, чем я могу объяснить», сказал он.
Через двор донёсся голос соседа. Ездра возвращался.
Иешуа встал.
«Спасибо за разговор, Ревекка».
Он вышел встретить её отца у двери.
Она держала руки на шерсти, пока ветер снова не шевельнул беседку и её дыхание не успокоилось.
Ей исполнилось шестнадцать. Пошли женихи.
Сын пекаря. Мужчина из Каны, чей дядя торговал с её отцом. Купец из Сепфориса, постарше, с землёй и искренней нуждой вдовца.
Отец представлял каждого с одним и тем же ровным лицом. «Что скажешь».
«Нет».
«Можно спросить почему».
«Я не готова».
Ездра принял это.
Однажды вечером, когда ушёл третий жених, он сел рядом с ней на крыше.
«Есть кто-то другой».
Она ничего не сказала.
«Может быть», сказала она наконец.
«Сын плотника».
Она удивлённо посмотрела на него. Он пожал плечами.
«У меня есть глаза, дочка. И ты ходишь мимо той мастерской чаще, чем требует любая торговая дорога».
Лицо у неё вспыхнуло.
«Он хороший парень», сказал Ездра. «Может, лучший, кого я видел в этой деревне. У него семья на руках, денег нет, и в глазах что-то такое, что меня тревожит».
«Что».
«Он не останется».
Она почувствовала, как эта правда опустилась ей в живот. Гребень. Даль. Сосуд, который ему слишком мал.
«Я знаю».
Ездра ждал. Больше она ничего не сказала.
Он обнял её за плечи. Они сидели на крыше и смотрели, как над долиной выходят звёзды, как торговые караваны тянутся на юг, как весь мир куда-то идёт, а Назарет стоит на месте.
«Дай время», сказал он. «Чувство может измениться».
«Я знаю, папа».
Он поцеловал её в лоб и ушёл в дом.
Она видела его каждую неделю в синагоге. Проходила мимо него на базаре. Слышала его голос за дверью мастерской, и пульс отзывался раньше, чем голова, каждый раз, с такой регулярностью, что ей было стыдно.
Она видела, как он горюет. Он перестроил весь дом вокруг отсутствия отца. А потом, в декабре, когда Ревекке было шестнадцать, заболел маленький Амос.
Неделю жар не спадал. Ему было почти шесть. Мальчик, который раньше ходил хвостом за Иудой в мастерскую, теперь лежал неподвижно, а остальных отправляли играть на улицу.
В субботу после полудня он умер.
Ревекка отнесла в дом хлеб. Мириам приняла его и забыла поблагодарить. Изнутри донёсся скрежет табуретки по полу. Потом Мария позвала Иешуа по имени.
Он пошёл к ней.
Когда Ревекка в следующий раз проходила мимо мастерской, у верстака стояла Руфь и пыталась намотать стружку на палец. Стружка сломалась. Руфь подняла обломки, будто предъявляя обвинение.
Он отложил рубанок и нашёл ей стружку подлиннее.
В доме его мать плохо спала.
Она любила его. В этом была вся молитва. Но иногда, в темноте, ей хотелось, чтобы ангел пришёл в другой дом.
При свете дня она бы этого не сказала. Никогда бы не сказала. Но темнота это слышала, и темнота это хранила, а утром она складывала хлеб и не помнила, что вообще что-то говорила.
Ревекка трижды чуть не сказала Мириам.
В первый раз, когда они стирали в ручье, Мириам жаловалась на Иакова. Ревекка открыла рот, чтобы сказать Я люблю твоего брата, а вышло: «Иаков ещё образумится».
Во второй раз, у колодца, Мириам сказала, что Иешуа слишком много работает. Мало ест. Слишком много вечеров проводит на гребне. В груди у Ревекки всё сжалось. Она вцепилась в верёвку и отвернулась.
«Ты чего».
«Соринка в глаз попала».
В третий раз она была готова. Субботний день, они сидели на пороге у Мириам. Деревня затихла. Фраза была отрепетирована. Мириам, мне надо тебе кое-что сказать про твоего брата.
Мимо прошёл Иешуа, Руфь у него на бедре, Симон держит его за руку. На лице у него было то, что за улыбкой.
У Ревекки перехватило горло.
Мириам взглянула на неё. Потом на брата. Потом снова на Ревекку.
Её бровь поднялась на полпальца.
Ревекка опустила глаза в землю.
Ни одна из них ничего не сказала.
Приближалось её семнадцатилетие.
Два года этого. Смотреть, не говорить, держать в себе.
Она знала, что холодными утрами он бережёт левое плечо. Что перед входом в синагогу он замирает на полвдоха, будто что-то в себе поправляет, прежде чем войти. Что с каждым ребёнком он говорит по-своему, подстраиваясь, как делал его отец.
Она знала, что гребень единственное место, где он снимает с себя тяжесть.
Сначала она скажет Мириам. Потом попросит о встрече с ним.
Завтра.