У холма над Назаретом не было имени. Все звали его просто гребень.
С вершины было видно всё. Кармил, уходящий на северо-запад к морю. Ермон в белой шапке даже летом. На востоке долина Иордана, а за ней каменные холмы Моава. На юге равнина Ездрелон тянулась к Самарии, широкая, плоская и древняя.
Иосиф водил сына наверх каждую субботу, когда город затихал и работа останавливалась. По дороге он рассказывал истории. Илия на Кармиле. Гедеон, разбивший мадианитян в долине внизу. Мальчик задавал вопросы про каждую.
На повороте, где тропа уходила из деревни, Иосиф клал руку на низкую каменную ограду. Те самые камни, которые он с самых дождей собирался переложить.
«Почему на Ермоне снег, а здесь нет?»
«Потому что он выше. Там холоднее».
«А почему холоднее, если ближе к солнцу?»
На это у Иосифа ответа не нашлось. Он стоял на гребне, зацепив пальцы за пояс, и смотрел на гору так, будто она могла сама всё объяснить.
Мальчик смотрел на лицо отца. Вопрос оказался слишком велик для человека, который строил всё.
Иосиф положил руку на ствол старой оливы, которая росла прямо из камня. «Это дерево было здесь до нас», сказал он. «И будет здесь после».
По дороге вниз Иосиф научил его песне. Он сказал, что это песня царя. Сказал, что один царь шёл с ней через долину, повторяя её себе под нос, и вышел с другой стороны.
Господь мой пастырь. Я ни в чём не буду нуждаться.
Мальчик выучил слова, пока они шли. Он принёс эту песню в деревню.
Назарет не был тихим городком.
Километрах в шести отстраивали Сепфорис, римскую витрину, которая поднималась из развалин, и Назарет кормил эту стройку. Каменщики, плотники, подёнщики шли через него без конца, а с ними караваны, которые пользовались перекрёстком внизу. Греки. Иудеи. Путники из земель, о которых Иешуа только слышал.
Мастерская Иосифа у деревенского источника стояла так близко к стоянке караванов, что всё было слышно. Туда приходили поить скотину чужаки всех мастей. Иешуа слушал их всех. К десяти годам торговцы из караванов знали его по имени и приберегали лучшие истории до его прихода.
«Твой парень задаёт больше вопросов, чем римский сборщик налогов», сказал Иосифу один купец. «Зато у него хоть вопросы интересные».
Однажды летом, ещё до того, как Иешуа исполнилось шесть, с родителями из горной страны приехал двоюродный брат. Его звали Иоанн. Он был на несколько месяцев старше. Худой. Тихий. Два дня он смотрел на Иешуа у источника и не подходил.
На третий день он сел на край водоёма и час ничего не говорил. Иешуа сел рядом.
Через какое-то время брат начал мычать себе под нос. Без мелодии. Низкий ровный звук, почти на пороге слышимости. Так гудит человек, который забыл, что гудит. Звук не прекращался.
Иешуа слушал этот гул. Через какое-то время он заметил, что дышит с ним в такт.
Он ничего не сказал мальчику рядом. Он не знал бы, что сказать.
Брат перестал гудеть. Попил из ладони. Они посидели.
Когда гости уехали, брат вернулся с родителями в горы. Мария смотрела на дорогу, пока не улеглась пыль.
Классом была одна комната в глубине синагоги. Каменный пол. Ни одного окна. Мальчики сидели полукругом, хазан читал по свиткам, а они повторяли за ним слова.
Иешуа пришёл, уже владея арамейским и греческим, и с ивритом это дало ему фору. Он был старательный. Схватывал быстро. Хазан отмечал его успехи и ничего не говорил о них другим родителям, потому что усвоил: хвалить ум одного мальчика при матери другого значит терять учеников.
Но однажды утром на второй год в классе стало тихо.
Хазан рассказывал о сотворении мира. Шесть дней работы, потом отдых. Заповедь о субботе. Он велел мальчикам повторить. Они повторили. Он пошёл дальше.
Иешуа поднял руку.
«Если Господь велел нам не работать в субботу, кто же держит мир живым на седьмой день. Разве это не работа».
Одиннадцать мальчиков повернулись и уставились на него. Хазан посмотрел на дверь.
«Это вопрос для взрослых мужей», сказал он наконец.
«Тогда зачем мы это учим».
Пальцы хазана сжали свиток. У него не было ответа, который пережил бы следующий вопрос.
Он продолжил урок. Иешуа сидел тихо. Он не сводил глаз с учителя и тогда, когда остальные мальчики уже вернулись к зубрёжке.
После урока хазан сидел один в пустой комнате. Он просидел там дольше, чем шёл сам урок.
После вопроса о субботе одна мать забрала сына из класса. «Ты почему домой приходишь и такое говоришь», сказала она на площади, достаточно громко, чтобы Мария услышала. Мальчик уставился на свои сандалии. Другие родители кивали.
Их дети приходили домой и повторяли то, что говорил Иешуа, и родители винили его.
А были ещё мальчишки, которые его за это ненавидели.
Иешуа не дрался. Силы у него хватало. Он просто не хотел. Старшие толкали его, а он стоял. Дразнили, а он смотрел на них, пока у них не кончались слова. От этого молчания они бесились ещё больше.
Дело уладил его друг Яков.
Яков был сыном каменщика, на год старше, сложен как молодой бычок. Он рано решил, что Иешуа стоит защищать, и следил, чтобы его никто не трогал. Старшие быстро поняли: тронешь Иешуа, будешь иметь дело с Яковом.
«Почему ты за себя не заступаешься», спросил как-то Яков, разогнав троих. «Ты любого из них уложишь».
«Не знаю», сказал Иешуа. «Просто это как-то неправильно».
Играть на арфе он учился у музыканта и платил за уроки молоком. Музыкант был грек из какого-то приморского города и учился музыке у людей, которые шли за Пифагором. Он сказал мальчику, что нота это число. Сколько раз струна дрогнет в воздухе за один вдох. Медленная дрожь даёт низкую ноту. Быстрая даёт высокую. У всего, что поёт, есть своя частота.
Мальчик перекатывал эту мысль во рту, как новое слово. Когда музыкант ушёл, он приложил её к теплу в груди, у которого не было имени. Он её сохранил.
Пальцы находили струны на ощупь.
Когда он играл, то, что сидело у него за рёбрами, затихало. Не исчезало. Затихало.
Иногда по вечерам мать находила его на крыше, он играл в темноте. Она стояла у нижней ступеньки, слушала и не поднималась.
Рисовать он начал раньше, чем играть. Когда ему было девять, из-за рисования к ним в дом пришли старейшины.
Он рисовал всегда. Пейзажи. Животных. Лица. Рисовал на камне, на обрезках дерева, на плотно утоптанной земле за мастерской, когда никто не видел. Рука у него чувствовала пропорцию. Одна линия углём по известняку, и вот кипарис. Три штриха, и вот воробей.
Закон он знал. Не делай себе изваяния. Но рисунок не изваяние. Цветок и рисунок цветка указывают на одного и того же Мастера. Как может одно быть святым, а другое запретным.
Иосиф знал. Он смотрел, как мальчик рисует, с тех пор как тот смог держать уголь, и не говорил ни слова. Для Иосифа важны были прямые линии в дереве и честные соединения. Закон есть закон, но рука у мальчика была хорошая, а хорошую работу Иосиф не мог заставить себя остановить.
Мария знала. Она нашла рисунки, спрятанные под его циновкой. Она их там и оставила.
Всё кончилось из-за портрета.
Вялый день в школе. Хазан читал из книги Чисел отрывок, который Иешуа выучил наизусть ещё несколько недель назад. Мысли у него разбрелись. Рука нашла на полу кусочек угля.
Он стал рисовать на камне. Не пейзаж. Не животное. Лицо хазана.
Сначала линию лица. Потом глубоко посаженные глаза, обветренный лоб, бороду, которая слева была реже, потому что учитель тёр её, когда думал. Он рисовал быстро. Уголь шёл так, будто сам знал куда.
Первым заметил мальчик рядом с ним. Потом мальчик напротив. Потом по кругу прокатилась тишина: один за другим они переставали читать и поворачивались посмотреть на пол.
Голос хазана стих. Он проследил за их взглядами вниз.
С камня на него смотрело его собственное лицо. С тем выражением, какое бывало у него, когда он думал, что никто не видит.
Никто не говорил. Хазан посмотрел на портрет, потом на мальчика, потом снова на портрет.
«Кто велел тебе это нарисовать».
«Никто не велел».
«Тогда зачем».
«Потому что у вас интересное лицо. Левая сторона не такая, как правая. Я хотел понять почему».
Хазан закрыл рисунок сандалией. Медленно. Словно укладывал что-то спать.
В тот вечер старейшины пришли в мастерскую Иосифа. Голоса резкие. Мальчик нарушил вторую заповедь в доме Божьем. Надо что-то делать.
Иосиф слушал. Мария стояла в дверях, скрестив руки. Пальцы у неё побелели на локтях.
Иешуа слышал их со двора. Голоса то поднимались, то опускались за открытым окном. Через какое-то время он вошёл.
«Я хотел бы сказать».
Старейшины обернулись. Один из них открыл было рот. Потом посмотрел на мальчика и промолчал.
«Я нарисовал картинку. Нарисовал, потому что лицо было красивое, а моя рука знала, как найти его форму. Я не думаю, что сделал что-то плохое». Он помолчал. Посмотрел на Иосифа. «Но я вижу, что вас это встревожило. И я не хочу, чтобы у отца были из-за меня неприятности. Я сделаю так, как вы решите».
Один из старейшин сел.
Иосиф решил, что Иешуа должен следовать толкованию раввинов. Больше никаких картинок. Больше никаких рисунков.
Иешуа кивнул. Ничего не сказал. Ушёл к себе.
Он лёг на циновку и прижал обе ладони к стене. Прохладный камень. Он чувствовал его зерно кончиками пальцев. Стена была из известняка, вырубленного в холме за домом, и если закрыть глаза, можно было почувствовать внутри камня форму холма. Его изгиб. Его тяжесть.
Рядом с циновкой стоял кедровый ларец. Иосиф доверил ему греческие Писания, когда ему было шесть. Отец показывал ему какое-нибудь слово и ждал, пока Иешуа его разберёт. Были пометки, которые он и сейчас мог найти, просто ощупав свиток.
Он посмотрел на ларец.
Он отвернулся к стене.
Больше он не рисовал, пока жил в доме отца.
В год, когда Иешуа исполнилось одиннадцать, Иосиф взял его в Скифополь.
По делу. За материалами для стройки. Но у Иосифа была и другая цель. Мальчик годами смотрел с гребня на греческие города и спрашивал, что творится за их стенами, и Иосиф решил, что лучше показать, чем оставить пустоты воображению.
Скифополь был чистым и упорядоченным. Красивым так, как Назарет себе позволить не мог. Мраморные здания ровными кварталами. Улицы, хоть ешь с них. Амфитеатр такой огромный, что дальняя его сторона тонула в собственной тени.
Когда они приехали, как раз шли игры. Состязания атлетов. Юноши со всего Десятиградия бились за почёт.
Иешуа стоял у перил амфитеатра и забыл дышать.
Бегуны двигались. Ни одного лишнего движения. Тела, выделанные так же, как отец выделывал дерево. Через сопротивление. Вылепленные повторением, пока всё лишнее не выгорит и не останется только главное.
«Ты посмотри на них», сказал он. «Как они заставляют тело делать больше, чем кажется возможным».
Иосиф смотрел на сына. Он положил ладонь мальчику на затылок и так и держал.
Вечером, в их комнате на постоялом дворе, Иешуа кое-что предложил.
«А что если построить такое в Назарете. Не языческие храмы. Только место, где тренируются. Мальчишкам в деревне нечем заняться, кроме как влезать в неприятности. Если бы у них было где бегать, соревноваться и узнавать, на что способно их тело».
«Сын мой».
От этого тона он застыл.
Лицо Иосифа изменилось. Человек, который всё объяснял. Который отвечал на любой вопрос. Того человека не стало.
«Чтобы я никогда больше, пока ты жив, не слышал от тебя такой злой мысли».
Иешуа смотрел на него, рот у него так и остался открытым на слове, которое он собирался сказать. Он закрыл рот.
«Хорошо, отец. Так и будет».
Больше он никогда не заговаривал о греческих играх.
Той ночью Иосиф лежал на циновке постоялого двора, спиной к спящему сыну. Глаза у него были открыты. Он не спал.
Сегодня он закрыл дверь. Он слышал, как упала щеколда. За свою жизнь он сделал тысячу дверей и знал, какие из них можно открыть снова.
Он перевернулся на циновке. Он не спал.
До рассвета Иешуа выскользнул с постоялого двора.
Он вернулся к амфитеатру. Трибуны были пусты. В полутьме по дорожке бежал один бегун, пыль серебрилась у него под сандалиями. Старше тех, кто состязался. Лет двадцать, может, двадцать пять. Он бежал один, для себя.
Иешуа смотрел на шаг. На разворот плеч. На то, как дыхание приходило отсчитанными толчками. Бегун миновал угол трибун и его не заметил. Прошёл ещё круг. Не заметил. Ещё круг.
В нём всплыл мальчик, о котором он не вспоминал много лет. Демас. Темноволосый греческий ребёнок у водоёма, с деревянным осликом в кулаке. До этой минуты он не знал, что всё это время ждал, когда снова о нём вспомнит.
Он смотрел, пока небо не посветлело. Потом пошёл обратно на постоялый двор, пока отец не проснулся.
Иосифу он ничего не сказал.
Шаг он запомнил наизусть.
Тем летом, ещё до того, как Иешуа исполнилось одиннадцать, Мария тяжело заболела после рождения Иуды.
Июнь выдался жаркий. Роды отняли у неё силы, и силы не возвращались.
Неделями она не вставала с постели. Лицо у неё стало цвета старой глины, а голос, если вообще появлялся, шёл откуда-то издалека. Младшие дети стояли в дверях её комнаты и смотрели на неё так, будто это была женщина, которую они когда-то знали.
Иешуа в дверях не стоял.
На третью неделю, когда ей было хуже всего, он сидел на полу у её постели. Дети спали. Светильник горел слабо. Иосиф был в мастерской, за закрытой дверью.
Она не спала. Он понял это по дыханию.
«Мама».
Она не повернула головы. Глаза под веками двинулись в его сторону.
Он взял её за руку. Ту самую руку, которая держала его, когда они уезжали на осле из Вифлеема. Она была всё такая же маленькая. Только тоньше. Кожа на костяшках обвисла.
Она попыталась сжать его руку и не смогла. Её пальцы легли ему в ладонь.
Он держал её руку так, как она когда-то держала его.
Когда её дыхание замедлилось и она снова ушла в жар, он остался на месте.
Ему ещё не было одиннадцати.
Дни у него были заполнены хлебом, стиркой и Иудой, который с сумерек до полуночи кричал, звал мать. Он кормил старших детей до восхода. Между делами укачивал младенца и следил за чечевицей, чтобы не подгорела. Он делал то, что было перед ним.
Хазан заметил. «Ты как будто старше стал», сказал он как-то днём, глядя, как Иешуа идёт через площадь с двумя кувшинами воды, а сестра Марфа спешит за ним, чтобы не отстать.
«Я и стал старше. Все становятся старше».
«Я не об этом».
«Я знаю, о чём вы».
Одному на крыше по ночам ему это открывалось.
Давление за грудиной.
Однажды он рассказал Иосифу. В мастерской, поздно, когда остальные дети спали. Иосиф отложил стамеску. Спросил, где именно в груди. Спросил, болит ли. Спросил, давно ли. Руки его лежали на верстаке ровно, совсем неподвижно, а когда Иешуа закончил, Иосиф снова взял стамеску и сказал: «Я тебе верю». Во что именно он верит, он не сказал.
Однажды он рассказал Марии. Она схватила его за запястье, и вопросы посыпались так быстро, что он не успевал отвечать. На что это похоже. Когда началось. Становится ли громче. Её пальцы оставили у него на коже белые следы.
И он перестал рассказывать. Пусть растёт в темноте.
Сильнее всего это приходило в тихие часы. Дом спит внизу. Над головой звёзды. Арфа лежит поперёк колен, он не играет. Просто держит. Дерево тёплое от его колен, струны ловят звёздный свет.
Ему было уже двенадцать. По иудейскому счёту почти мужчина. Через несколько месяцев он пойдёт в Иерусалим на свою первую Пасху, встанет в Храме, его причислят к сыновьям заповеди.
Мастерская открывалась на рассвете.
Об этом объявили за ужином.
«Следующей весной», сказал Иосиф. «На Пасху. Мы идём в Иерусалим».
Рука Марии замерла над хлебом. В последний раз, когда она везла мальчика на юг, они бежали из Вифлеема. Теперь он пойдёт рядом с ней.
«Ему почти тринадцать», сказал Иосиф. «Так требует закон. Пора».
Младшие дети тараторили про дорогу, про Храм, про толпы. Иешуа видел, как родители сквозь этот шум переглянулись. Что бы между ними ни прошло, это длилось полвдоха, и ни один из них этого не перевёл.
Он шёл в Иерусалим.
В субботу перед караваном он поднялся на гребень один.
Каждую субботу с пяти лет он поднимался туда рядом с Иосифом. Один он туда не поднимался никогда.
Теперь поднялся.
На повороте, где тропа уходила из деревни, он остановился у низкой каменной ограды. Те самые камни, которые отец всё собирался переложить. Иосиф их не переложил. И в этом году не переложит. Иешуа это знал. Он положил руку на верхний камень. Камень был прохладным под ладонью. Он чувствовал место, где рука отца лежала десять тысяч раз.
Он ничего не сказал. Он постоял там.
Когда он спустился с гребня, свет стал янтарным. Над деревней поднимался дым. Он снова прошёл мимо ограды. Он её не тронул.
Караван собрался в начале апреля. Больше сотни паломников из Назарета и окрестных деревень, все вместе, так безопаснее. На восток, чтобы обойти Самарию, на юг по долине Иордана, а потом вверх, в Иерусалим, на праздник.
Иешуа шёл с женщинами и вёл осла Марии. Когда Иосиф равнялся с ними, Иешуа расспрашивал его о дороге и о местах, мимо которых они шли. Дни шли, и вопросы сыпались всё быстрее. Он всё время всматривался в горизонт.
Мария смотрела сзади. Мальчик, которого она кормила, учила и прижимала к груди, когда они бежали в темноте на осле.
Он шёл впереди. Лицом к чему-то, чего ей не было видно.