Другие дети звали его Иешу.
Во дворе у родственника их было шестеро, и почти каждый день после обеда они играли вместе. Боролись, носились друг за другом, строили башни из битых черепков и смотрели, как они падают. Мария сидела на пороге. Всегда на пороге.
Ему было два года, потом два с половиной, потом почти три. Он легко смеялся. Быстро кидался помочь малышу, который упал. Мария ничего не рассказывала о нём другим матерям. Она смотрела.
Иосиф говорил ей, что она держит его слишком крепко.
«Если ты будешь его так прятать, он вырастет странным. Зажатым. Не таким, как все». Иосиф говорил так же, как работал. Размеренно. «Пусть играет. Пусть будет ребёнком. Он для этого сюда и пришёл».
Она уступила. Она дала ему играть. Но держалась рядом.
Александрия стала для них глотком воздуха.
Иосиф нашёл работу через несколько недель. Сначала плотником, потом десятником на общественной стройке. Греки уважали его руки. Платили исправно. Плечи у Марии опустились.
Мальчик научился ходить по этим улицам и говорить на здешнем наречии. Он знал запах гавани и вкус инжира от торговца у водоёма, который каждое утро откладывал ему одну ягоду и не брал за неё ни монеты.
У него был друг.
Мальчик-грек из их двора. Темноволосый, его ровесник, сын грузчика, который работал на зерновых кораблях. Однажды после обеда они построили башню из битых черепков и смотрели, как она падает, и грек хохотал громче, чем она грохнулась. Его звали Демас.
С тех пор их было не разлучить.
Тем летом пришла весть.
«Ирод умер».
Иосиф стоял в дверях, ещё весь в пыли со стройки.
«Когда».
«Весть пришла из Иудеи».
Мария медленно села. Ирод. Имя, которое гнало их через пустыню. Подозрительный царь, который убивал детей в Вифлееме, охотясь за одним этим мальчиком. Умер.
«Дороги открываются», сказал Иосиф. «Люди возвращаются в Палестину».
Она не ответила.
Той ночью она не спала. Мальчику было почти три. Никакой другой страны, кроме этой, он не помнил. Гавань была его. Наречие было его. Торговец инжиром был его.
Она лежала в темноте и позволила себе хотеть того, чего не позволяла себе хотеть с самого Вифлеема.
Гости пришли на следующей неделе.
Родственник Иосифа рассказал друзьям в Мемфисе. Это были потомки старой веры, которую хранили ещё до пророков, люди, которые всё ещё ждали знаков. Слух шёл тихо. В доме благодетеля Иосифа собралась небольшая группа.
Мария держала мальчика на коленях, а мимо проходили чужие люди. Серьёзные мужчины и женщины, которые смотрели на её сына и плакали.
А она видела ребёнка, который утром заляпал рубашку инжирным соком. Ребёнка, который сейчас уснул у неё на плече и знать не знал о благоговении, которым была полна комната.
Перед ними опустилась на колени старая женщина. Она пришла из Мемфиса. Внучка потом расскажет Марии, что бабушка ждала с тех пор, как ей в четырнадцать приснился сон, что ей семьдесят один год, что её имя значит встреченная в назначенный час.
Старуха потянулась тронуть его ногу. Рука у неё так тряслась, что она едва могла её протянуть.
Он шевельнулся. Открыл один глаз. Посмотрел старухе в лицо. Потом протянул руку и обхватил пальцами её большой палец.
У неё вырвался какой-то звук.
Рука Марии лежала у сына на спине. Она чувствовала, какие маленькие у неё пальцы рядом с ним. Рука старухи была маленькой точно так же.
Старуха не отпускала.
Когда она наконец поднялась, она сказала только одно, и сказала это Иосифу.
«Из Салима», сказала она. «Старая вера. Мы её сохранили».
Иосиф выдержал её взгляд. Кивнул.
Они показали Иосифу полный список еврейских Писаний на греческом. Закон, пророки, псалмы. Никогда в жизни у него не было ничего настолько ценного.
«Для него», сказали они. «Когда он будет готов».
Иосиф склонился над ларцом. Работа была тончайшая. Он коснулся края первого свитка и отдёрнул руку.
А потом его позвали остаться.
«Оставайтесь», сказали они. «Растите его здесь. Александрия может его выучить. Палестина его только ограничит».
Великая Библиотека. Школы. Иудеи, греки и египтяне вперемешку, свободно. Здесь её сын мог бы учиться у лучших умов на свете. Здесь до него не дотянулась бы тень Ирода.
Иосиф выслушал. Сказал, что ему нужно время.
Третья неделя.
Напрямую они об этом уже не говорили. Вопрос сидел между ними за едой, в мастерской, в постели, которую они делили, но в которой больше не касались друг друга. Мария готовила. Иосиф работал. Мальчик играл во дворе и ничего не замечал.
Однажды вечером, когда ребёнок уснул, Иосиф не выдержал.
«Говори». Голос у него был хриплый. «Что бы ты там ни думала. Говори».
Мария не подняла глаз от штопки на коленях. «Я уже всё сказала».
«Ты кое-что сказала. Там есть ещё».
Она отложила иглу. Когда она посмотрела ему в глаза, губы у неё были сжаты, а подбородок поднят.
«Ты хочешь, чтобы я похоронила его в деревне, о которой никто никогда не слышал».
«Я хочу, чтобы он остался жив».
«В Назарете? Когда у него может быть Библиотека? Учёные?»
«Учёные, из-за которых его убьют». Иосиф подался вперёд. «Александрия греческая. Римская. Чужая. Кем бы ему ни суждено было стать, здесь он этим не станет».
«Ему нужно знать, что такое величие». Голос у Марии сорвался. «Если ему вести наш народ, как деревня его к этому подготовит?»
«Давид был пастухом».
«Что».
«Он вырос, прежде чем попал ко двору. Дай нашему сыну вырасти».
Она уставилась на него.
«Я выросла в деревне, которую никто не называет». Её почти не было слышно. «А ты хочешь отправить его туда, откуда я начинала».
«Я хочу забрать нашего сына и дать ему стать тем, кем задумал Отец».
«Тогда пусть он узнает то, что нужно знать царю. Как правят люди. Что прячется за их словами».
«Ему три года».
Слова дошли. Она их услышала.
Она встала. Штопка упала на пол. Она прошла мимо него к двери, открыла её и вышла во двор. Дверью не хлопнула. Не оглянулась.
Хозяин дома позволил Иосифу разглядеть кедровый ларец в мастерской.
Светильник догорал. Он не подлил масла. Он сидел на полу, ларец лежал у него на коленях, ладонь на крышке.
Он работал с деревом с детства. Он строил дома, рыбачьи лодки, дверь синагоги в деревне к югу отсюда. Он начал колыбель для сына, о котором ему сказали, что тот будет царём.
Он думал о колыбели. Он её так и не доделал. Рама до сих пор стояла в кладовой у брата в Назарете.
Он закрыл застёжку и поставил ларец обратно на верстак. В Назарете у него были инструменты, братья и дом, который он построил сам. Здесь у него была работа и обещание новой.
Он пошёл искать Марию.
Больше они об этом не говорили.
Дни шли. Мальчик играл. Мария готовила. Иосиф уходил на стройку на рассвете и возвращался в сумерки. За столом, передавая хлеб, они касались друг друга руками. Ночью в постели касались ногами. Ни один не называл вслух того, что случилось и что происходило.
На восьмое утро Мария поставила кувшин с водой у порога и посмотрела на Иосифа через двор.
«Вифлеем», сказала она. «Поговорим там с родными».
Он коротко кивнул. Решение насчёт Назарета могло подождать, пока они не окажутся дома, в своей стране.
Она снова подняла кувшин. На пороге она не осталась.
В конце августа они были готовы покинуть Египет. Только тогда хозяева вложили Писания Иосифу в руки. Он обернул кедровый ларец для плавания.
В утро отъезда Иешуа пошёл искать Демаса.
Он нашёл его у водоёма. Они стояли вдвоём. В руке у Иешуа был ослик, которого Иосиф вырезал для него на второе лето.
Он протянул его.
Демас взял. Посмотрел на ослика. Потом посмотрел на Иешуа.
На миг у Демаса сделалось такое лицо, будто Иешуа предложил ему не то.
Демас не заплакал. Иешуа ничего не стал объяснять. Демас повертел деревянного ослика в руке, потом сжал его пальцами.
Иешуа пошёл обратно к дому, где его ждала мать с навьюченными животными.
Демас стоял у водоёма, крепко сжимая в кулаке деревянного ослика. Он стоял там, пока семья не свернула за угол по дороге в гавань. Потом разжал руку и снова посмотрел на ослика. Потом снова сжал руку и пошёл домой.
Ослика он держал на полке над своей циновкой.
Их друг Эзраэон устроил их на свою лодку до Иоппии. Из порта они пошли прямо в Вифлеем.
Там они пробыли весь сентябрь. Родные говорили. Мария стояла за город, где родился мальчик. Иосиф стоял за Галилею. Ирод умер, но в Иудее правил его сын Архелай, а Иосиф и так провёл достаточно ночей, прислушиваясь, не стоят ли у двери чужие.
«Антипас ведь тоже его сын», сказала Мария.
«Знаю».
«И в Назарете безопаснее?»
«Это дом».
Три недели так. А потом однажды утром она начала собирать вещи и не спросила, куда они поедут.
В начале октября они двинулись в Назарет. Пятеро родичей не захотели отпускать их одних. Мария с мальчиком ехали на только что купленном осле. Иосиф и остальные шли пешком. Они держались западнее Иерусалима, через Лидду и Скифополь.
Иешуа разглядывал города, животных, холмы, которые становились всё зеленее. Он задавал вопросы, на которые Иосиф не всегда мог ответить.
Ему было три года и два месяца.
В Назарет они приехали без предупреждения.
Брат Иосифа, который три года жил в их доме, открыл дверь и чуть не выронил чашку. На следующий день он переселил свою семью. Иосиф нашёл работу ещё до конца недели. К концу месяца дом снова пах ими.
Мальчик носился по маленькому дому и смеялся. Сад, где можно бегать. Крыша, куда можно залезть. Он нашёл животных и каменную лестницу на крышу. Он занял каждый угол, словно давно его ждал.
Но иногда по вечерам Мария находила его на крыше одного. Тихого. Он смотрел на юг.
«О чём ты думаешь», спросила она однажды.
«О моём друге Демасе», сказал он. «Я по нему скучаю».
Она взяла его на руки. Мальчик, который полюбил чужого сына в городе, который не был ему родным.
Поздно ночью Мария лежала на циновке и не спала. Мальчик спал рядом. Она слышала, как он дышит.
Она встала. Прошла через кухню. Остановилась у нижней ступеньки каменной лестницы на крышу.
Иосиф был там.
Она не стала подниматься. Она стояла внизу и слушала.
Он не двигался. Не издавал ни звука. Она была замужем за ним больше четырёх лет и знала, как молчит человек, который смотрит на то, чего ему нельзя хотеть.
Он сидел лицом на юг.
Иосиф хотел, чтобы спящий внизу ребёнок вырос далеко от Библиотеки и египетских школ. Рядом с их циновками стоял кедровый ларец. Через несколько лет мальчик выучит греческий по свиткам из него.
Мария стояла у нижней ступеньки и не поднималась.
Она оставила ему это.
Когда она снова легла, мальчик даже не шевельнулся. Его дыхание входило и выходило.
Над ней, на крыше, Иосиф всё ещё смотрел на юг.