Гонец прибежал в полдень.
Сентябрь. Поздняя жара. Виноградники отяжелели от гроздьев, а воздух загустел от запаха давленого винограда с давильни ниже по склону. Иешуа был в мастерской, строгал кедровые доски для шкафа, который римляне заказали для новой бани. Ему было уже четырнадцать. Пальцы знали работу, и голове не нужно было за ними следить.
Во дворе младшие гонялись друг за другом. Иакову полагалось за ними смотреть, но он отвлёкся на тележку из обрезков. Симон плакал. Марфа что-то стащила у Иосифа-младшего.
Мария была в доме с малышами. Иуда сидел у неё на коленях, пока она чинила рубаху, и прижимался головой к её плечу.
В дверях мастерской появился гонец. Молодой парень, тяжело дышит, сандалии в дорожной пыли. Он вцепился в косяк так, что побелели костяшки, и не поднимал глаз.
Рука Иешуа замерла на рубанке.
«Твой отец», сказал гонец. «Беда случилась».
Слова приходили обрывками.
Рухнул подъёмный кран. Новая резиденция правителя в Сепфорисе. Иосифа придавило.
«Насколько плохо».
Гонец разглядывал землю у себя под ногами. «Зовут родных».
Иешуа положил рубанок. Кедровая доска лежала на верстаке недоделанная. Он посмотрел на неё мгновение. Волокно открыто наполовину, поверхность гладкая наполовину.
Он её так и оставил.
«Пойдём со мной. Надо сказать маме».
Когда они вошли, Мария шила в задней комнате. Иуда сидел рядом на полу и рисовал палочкой в пыли.
Она подняла глаза. Увидела лицо гонца, потом лицо Иешуа. Рука её замерла на ткани.
«Что случилось».
Он рассказал. Стройка. Падение. Раны.
«Мне надо к нему», сказала Мария. «Мне надо быть там».
«Я пойду с тобой».
«Нет. Кто-то должен остаться с детьми. Со мной пойдёт Иаков. Ты останься».
В дверях появилась Мириам, с тем чутьём девочки, которая понимает, когда в доме беда.
«Но я должен», сказал Иешуа.
«Иешуа». Мария стиснула его руку. Пальцы её продавили ткань до кости. «Если что-то случится, ты должен быть здесь. Ты нужен им здесь».
Она поцеловала его в лоб. И вот она уже собирала платок, звала Иакова, шла к двери.
На пороге она обернулась к гонцу.
«Скажи ему, что я иду».
Её не стало.
Он покормил детей обедом.
Это было первое. Симон был голодный. Марфа была голодная. Иосиф-младший ободрал коленку, и её надо было промыть и перевязать. Иуда стоял в углу кухни и не ел, и не говорил, и не переставал смотреть на дверь.
Он нарезал хлеб. Выложил оливки, сушёную рыбу, остатки утреннего сыра. Проследил, чтобы каждый поел. Вымыл тарелки. Подмёл пол, потому что пол надо было подмести, а ему надо было чем-то заняться. Амос мял хлеб обоими кулачками. Иешуа отломил ему другой кусок и сидел рядом, пока тот не съел.
«Где Има».
Симон. Шесть лет. Стоит в дверях с деревянной лошадкой, которую вырезал ему Иосиф.
«Она пошла к Аббе. Он поранился на работе».
«С ним всё будет хорошо».
Иешуа присел на корточки. Посмотрел брату в лицо.
«Я пока не знаю».
У Симона задрожала губа. Кулак крепче сжал лошадку.
«Можно я посижу с тобой».
«Можно».
Симон забрался на скамью и прижался к боку Иешуа. Он был тёплый и маленький, пах пылью и оливковым маслом и больше ни о чём не спрашивал.
День тянулся. От каждого звука с дороги у Иешуа перехватывало в груди. Мимо прогрохотала телега. Осёл. Голоса, которых он не узнавал.
Он молился. Не заученными словами.
Пожалуйста. Не сейчас. Он нам нужен.
Марфа принесла ему чашку воды. Ей было пять. Лицо у неё было очень серьёзное, и она сказала: «Выпей, тебе полегчает», точь-в-точь маминым голосом.
Он выпил.
Свет передвигался по полу мастерской. Кедровая доска лежала там, где он её оставил. Рядом рубанок. Инструменты Иосифа висели на стене в том порядке, в каком их держал Иосиф.
Он не трогал отцовский рубанок, оставил его там, где положил, когда пришёл гонец. Доска, гладкая наполовину, в тисках. Если всё так и оставить, Иосифу придётся вернуться. Работу не бросают на полдороге.
Он сидел на скамье. Симон уснул, привалившись к его руке.
Тени удлинялись.
Тело привезли на закате.
Телега. Рядом идут соседи. Позади Мария с Иаковом. Иаков держал мать под руку.
Иешуа встретил их на краю двора.
Спрашивать было не нужно. Он видел это по тому, как мужчины вели телегу. Осторожный шаг. Ткань, накинутая на очертания, которые не двигались и уже никогда не сдвинутся.
Иосиф умер до того, как пришла Мария.
Мария дошла до Иешуа, и ноги у неё подкосились. Звук, вырвавшийся из её груди, не был словом.
Он поймал её и прижал к себе. Её маленькая ладонь легла плашмя ему на грудь. Та самая ладонь, которой она прижимала его к себе в такт ослиному шагу, когда они уходили из Вифлеема. Ладонь не выросла. Выросла его грудь.
Дети подошли к двери. Сначала Иосиф-младший, потом Марфа, потом Симон, всё ещё с деревянной лошадкой. Они стояли в ряд в гаснущем свете и смотрели, как мать плачет у брата на груди.
«Всё будет хорошо», сказал Иешуа.
Он держал её.
Похоронили его на следующее утро.
Пришла вся деревня. Хазан читал молитвы.
Иешуа стоял у могилы с матерью, братьями и сёстрами. Их было девятеро у края могилы. Самые маленькие всё оглядывались, не понимая, отчего все плачут.
Рядом с Иешуа стоял Иаков. Десять лет. Лицо мокрое, губы сжаты добела. Старается.
Когда молитвы кончились, Иешуа опустился на колени. Положил ладонь на свежую землю. Она ещё хранила тепло сентябрьского солнца.
Он ничего не сказал. Прижал ладонь плашмя к земле.
Когда он поднялся, хазан стоял в шаге позади него. Он больше года почти не разговаривал с ним. С той субботы, когда спросил про колесницу, он не мог произнести имени мальчика. Не произнёс и теперь.
Он положил руку Иешуа на плечо. Подержал её там мгновение. Рука оказалась тяжелее, чем мальчик ожидал.
Потом убрал её и ушёл обратно сквозь толпу скорбящих.
На следующее утро Иешуа остановился в дверях мастерской. Рубанок лежал на верстаке там, где он его положил, когда пришёл гонец. Недоделанная кедровая доска была в тисках. Стружка на полу ещё не распрямилась. В комнате пахло кедром и Иосифом, и запах не шелохнулся, когда Иешуа прошёл сквозь него.
Он не взял рубанок. Не тронул доску.
Он развернулся и пошёл в дом.
Поздно ночью Иешуа сидел один в тёмной мастерской. Лампу он не зажигал.
Маленькая фигурка в дверях. Иуда. Три года. Одеяло с постели накинуто на плечи. Он молча прошёл через комнату. Остановился у верстака.
Он протянул кедровый обрезок, который Иешуа подарил ему летом, тот, что он повсюду носил с собой, тот, с которым спал после похорон.
Он вложил его Иешуа в ладонь.
Постоял немного.
Потом забрал обратно.
И пошёл спать.
Ладонь Иешуа так и осталась раскрытой, когда Иуда ушёл.
Он скучал по отцу. У него болели зубы.
В ту ночь, когда скорбящие разошлись, он сидел с матерью в тихом доме. Лампы горели низко. Дети спали.
«Что же нам делать». Голос у неё был тонкий.
Он весь день прокручивал цифры. Четырнадцать денариев долга торговцу лесом. Недоделанный шкаф для римлян, оплаченный наполовину. Три заказа в книге, почерком Иосифа, которые никто не выполнит по цене Иосифа.
Теперь сбережения пойдут на то, чтобы кормить детей.
«Я возьму мастерскую».
«Тебе четырнадцать».
«Знаю. Но работу я сделаю. Он меня научил».
Она посмотрела на него. Мозоли на пальцах. Ширина плеч в свете лампы.
«Ты был рождён для большего», сказала она.
«Может быть. Когда-нибудь». Он взял её за руку. «А сейчас в этом доме семеро младших, которым надо есть. Вот что важно».
Она снова заплакала. Он обнял её.
Через какое-то время она сказала: «У тебя теперь руки как у него».
Она оставила его одного.
Лампа ещё горела, когда он встал.
Он пересёк двор, вошёл в мастерскую и подошёл к высокой полке над железными инструментами. Чтобы дотянуться, пришлось встать на верстак. Глиняный кувшин с деревянной крышкой, которой отец годами касался каждый вечер.
Он поднял крышку.
Он снял кувшин и поставил на верстак.
Он высыпал содержимое на дерево.
Раздался звук, которого он никогда не слышал. Пятнадцать лет стружки. Монеты цвета остывшего железа и монеты, почти чёрные от времени. Какие-то самые мелкие, медные. Какие-то серебряные. Одна золотая, за работу в синагоге десять лет назад, которую Иосиф отказывался тратить, даже когда торговец лесом дважды приходил за одним и тем же долгом.
Он пересчитал.
Сумма, до которой он досчитал, была не той, которую Иосиф назвал Марии в ту ночь, когда они говорили о Гамалиэле. Меньше. Иосиф считал в хорошие месяцы. Плохие месяцы кое-что забрали обратно.
И всё же это было больше, чем они задолжали торговцу лесом.
Он отсчитал четырнадцать денариев в кожаный кошель.
Остальное он вернул в кувшин. Закрыл крышку. Забрался на верстак и поставил кувшин на полку, на то место, к которому всегда возвращалась рука отца.
Он слез.
Его собственная рука на мгновение задержалась в воздухе, будто была рукой Иосифа. Он опустил её.
Через неделю после похорон он пошёл в Сепфорис.
Иосифу не заплатили. Три месяца работы на резиденции правителя. Сумма стояла в книге мастерской, почерком Иосифа, точная, как всё, что он делал.
Подрядчика звали Элиав. Грузный человек с мягкими руками, который командовал бригадами, но никогда не работал рядом с ними. Он принял Иешуа в прихожей с земляным полом и единственным стулом. Сесть не предложил.
«Я пришёл за платой отца. Три месяца. Сумма записана у него в книге».
Элиав посмотрел на него. Четырнадцать лет. В волосах ещё опилки. На нём вторая рубаха Иосифа, слишком широкая в плечах.
«Работа твоего отца осталась недоделанной. Из-за крана мы отстали на недели. Правитель хочет, чтобы резиденцию закончили к Кущам. Мы гоним бригады».
«Из-за крана погиб мой отец».
Комната так и замерла с этими словами.
Элиав глянул на дверь, будто ждал, что сейчас войдёт кто-нибудь постарше.
Потом снова посмотрел на него.
«Несчастный случай. Очень жаль».
«Его плата».
Элиав откинулся назад. «Что причитается, решит казна».
«В книге записано полностью».
«Книга не договор. Твой отец работал по уговору».
«Тогда я спрошу в казне».
Подрядчик повертел в руке стилос. Положил его.
«Спросить можешь».
Иешуа шёл обратно в Назарет с книгой под мышкой.
Он столько раз перебирал цифры, что открывать её уже было не нужно. Он видел каждую строчку, написанную рукой отца.
Дома Мария спросила, что ему сказали.
«Пока ничего», ответил он.
Месяцы после этого были одним долгим днём, который никак не кончался.
Он доделал заказы. Закончил, что мог. Заказчики, которые хотели работу его отца, получали вместо неё работу мальчика, и некоторые так и говорили, а он всё равно доделывал.
Мария ходила по дому, как человек, который пришёл в гости туда, где когда-то жил. Она держала на руках Иуду. Ставила греть похлёбку и давала ей убежать. Стояла в дверях и смотрела на вещи, которым не могла найти названия.
Он её не торопил.
Тянешься за инструментом, а ручка тёплая от солнца, не от отцовской руки. Слышишь, как Марфа повторяет словечко, которому её научил Иосиф.
Греческое Писание лежало раскрытым там, где они с отцом читали его в последний раз. Он всё открывал его на том же месте.
Однажды днём, возвращаясь от торговца лесом, он заметил свою походку.
Это была не его походка. Это был тот медленный шаг, который отец носил с самого Иерусалима. Шаг, который Мария видела впереди себя по дороге домой из Храма и не назвала.
Иешуа не надевал его нарочно. Он не заметил, когда тело его переняло.
Остаток пути домой он прошёл этим шагом.
Он не стал его менять.
В ясные ночи он поднимался на гребень.
Тот же гребень. Тот же вид на долину, и караваны, которые тянутся через неё, и весь мир, который куда-то идёт, пока Назарет стоит на месте.
Он сидел там, где раньше сидел Иосиф. Свесил ноги с края. Камень ещё не остыл после дня.
Он не позволял себе представлять, как кран бьёт отца.
Он три месяца носил этот вопрос и так его и не открыл. Не открыл и теперь. Он смотрел на звёзды, которые назвал ему отец.
Внизу дом стоял тихий. Семеро детей, сытые, в тепле, спят, и всё благодаря ему.
Ему было четырнадцать.
Над головой поворачивались звёзды.
Когда пришёл холод, он встал и спустился с холма, потому что дети проснутся голодными, а мастерская открывается на рассвете.