Ещё нет пятнадцати. Отец умер. Мать в постели, а ребёнок ещё не родился.
Схватки начались апрельским вечером.
Мария позвала его. Не повитуху. Не Мириам. Его.
Он нашёл её в задней комнате. Обе руки добела вцепились в раму кровати, рубашка насквозь мокрая. Лицо стало такого цвета, какого он никогда не видел у живого человека.
«Уже идёт», сказала она. «Слишком быстро».
Он послал Иакова бегом за повитухой. Отправил младших к соседям. И остались они вдвоём в комнате, где пахло потом, железом и лампадным маслом.
Он вскипятил воду, потому что так положено. Нашёл чистые тряпки. Держал её за руку, а она сжимала ему пальцы, и он не отнимал руки. Между схватками она часто дышала, смотрела в потолок и шёпотом звала Иосифа.
Повитуха пришла как раз к самим родам.
Её назвали Руфь.
Маленькая. Красная. Крик слишком большой для такого тельца.
Мария подержала её несколько минут. Потом отдала Иешуа.
«Не могу. Пока не могу. Прости. Не могу».
Её пальцы разжимались по одному, будто она сама их отгибала.
Он взял малышку. Она легла на сгиб его руки так, будто всегда там лежала.
Мария отвернулась к стене.
Он научился её перепелёнывать. Греть козье молоко и подносить к её губам смоченную тряпочку, когда Мария не могла кормить. Ходить из конца в конец дома в три часа ночи, в четыре, в пять, с малышкой на плече, и ноги выхаживали одну и ту же тропу по каменному полу, пока не прекращался плач или не вставало солнце, смотря что раньше.
Однажды ночью Иаков смотрел на это из дверей. Одиннадцать лет. Руки скрещены.
«Почему главный у нас ты».
Иешуа продолжал ходить. Малышка наконец затихла, и любая перемена ритма снова её разбудила бы.
«Я тоже могу работать», сказал Иаков. «Это нечестно».
«Ты прав. Нечестно».
«Тогда почему».
«Потому что Има меня попросила. И потому что я могу».
Иаков стоял. Кулаки по бокам. Ему хотелось драться, но не было цели, которая простояла бы на месте достаточно долго.
«Иди спать, Иаков».
«Ты мне не отец».
Руфь шевельнулась у шеи Иешуа.
«Нет», сказал он. «Не отец».
Иаков стоял. Ждал, что он скажет ещё что-нибудь. Хоть что-нибудь, что оправдало бы то, что сидело у него в груди.
Потом пошёл спать. Иешуа продолжал ходить.
С молитвами начались трудности.
Каждый вечер семья собиралась вместе. Иосиф всю жизнь каждый вечер вёл молитву, и Иешуа будет делать так же. Но старые молитвы лежали у детей во рту мёртвым грузом. Заученные слова. Остекленевшие глаза. Мысли где-то далеко. Симон ковыряет болячку. Марфа заплетает себе косу. Иаков смотрит в стену с той особенной враждебностью мальчика, которому велели горевать по расписанию.
«Говорите от души», сказал им однажды вечером Иешуа. «Не повторяйте слова. Говорите с Богом так, будто правда говорите с кем-то, кто слушает».
«Как». Иаков.
«Просто скажите, что чувствуете. Чего хотите. За что благодарны».
Тишина. Потом Симон, семи лет, зажмурившись изо всех сил: «Боже, почини, пожалуйста, мою сандалию. В ней дырка. И сделай так, чтобы Иаков перестал брать мои вещи».
Марфа: «Боже, верни Аббу».
В комнате всё замерло.
Иешуа посмотрел в потолок. Горло перехватило.
«Хорошо, Марфа. Это честно. Бог это слышит».
Иаков ничего не сказал. Иаков не молился. Иаков четыре вечера подряд сидел со скрещёнными руками и закрытым ртом, а на пятый вечер Иешуа не стал заставлять его оставаться.
В следующие вечера он пробовал дать им, с чего начать. «Только начало. Остальное говорите сами».
Он думал об этом. Что сказал бы Иосиф. Что нужно детям. Рамка. Опора. Что-то, что держит слова, как миска держит воду.
«Отец наш», сказал он. «Сущий на небесах».
«Наш ушёл», сказал Иаков из дверей.
Лампа коптила. Руфь заворочалась у Иешуа на плече.
Иешуа посмотрел в потолок. Потом на брата.
«Тот ушёл», сказал он. «А этот остался».
Иаков вгляделся в него. Потом сел.
«Отец наш, сущий на небесах», снова сказал Иешуа. «Да святится имя Твоё».
«А что значит „святится“». Симон.
«Значит, свято. Отдельно от всего. Значит, когда ты произносишь имя Бога, ты говоришь всерьёз».
Симон кивнул.
«Да придёт Царство Твоё. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе».
«А это зачем говорить». Иаков. Теперь он прислонился к стене, не сидел и не стоял.
«Потому что мы забываем».
Он сказал это и на этом остановился. Не стал развивать. Дети ждали. Он сказал: «Хлеб наш насущный дай нам сегодня».
«И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим».
Иаков поднял голову. Иешуа увидел, как брат это услышал, удержал в себе и ничего не сказал.
«И не введи нас в искушение, но избавь нас от зла».
Тишина.
Симон закрыл глаза и повторил всё целиком, от начала до конца, перепутав два слова и сжав от усердия кулаки. Марфа шептала вместе с ним. Иосиф-младший беззвучно повторял губами из угла. Иаков вслух не сказал. Но губы его один раз шевельнулись, в самом конце, на слове зла, и остановились. Он посмотрел на Иешуа. Полсекунды.
Иешуа отвёл взгляд. Дал ему это.
В августе пришёл сборщик податей.
Маленький человек с книгой и манерой смотреть на вещи так, будто прикидывает, сколько за них выручит. Он слышал о смерти Иосифа. Он стоял в дверях дольше, чем позволяла вежливость. Глаза его прошли по дому раньше ног. Ткацкий станок. Медный горшок. Полки. Масляная лампа. Он оценивал комнату, не произнося ни одной цифры.
«Подать просрочена. С пенями».
Иешуа показал ему счета. Объяснил, как обстоят дела. Попросил отсрочки.
«Отсрочка стоит денег». Человек вошёл. Остановился у верстака. Провёл большим пальцем по стыку, где царга сходилась с ножкой. «Твой отец когда-то сделал дверь моему брату. Дверь до сих пор ровная. Человек знал своё дело».
«Спасибо».
Сборщик не убирал руку со стыка.
«Только дело подать не платит».
Он прошёл мимо Иешуа. Поднял руку и одним пальцем дёрнул нижнюю струну арфы. Звук висел в комнате дольше, чем держалось его внимание. «Вещь, похоже, дорогая».
«Она останется».
«У всего рано или поздно находится цена».
«Арфа останется».
Человек прошёл в угол. Опустился на колено. Провёл большим пальцем по крышке деревянного ларца, как когда-то делал Иосиф. Иешуа смотрел на руку. Чужая рука на крышке, которую Иосиф смазывал маслом каждый месяц, сколько Иешуа себя помнил.
«Тогда Писание. Греческий перевод. Стоит немало».
«У тебя срок до субботы», сказал сборщик. «После этого всё, что тут останется, моё».
Уходя, он не закрыл за собой дверь.
Лампа успела дважды прогореть, прежде чем Иешуа пошевелился.
Он встал и отнёс ларец через двор в мастерскую. Поставил его на верстак, грубая мешковина свободно лежала вокруг.
Он откинул знакомую мешковину.
Кедр по краям был потёрт. Стыки держали. Железная застёжка по-прежнему цеплялась, если сначала чуть не приподнять крышку. Большой палец нашёл место, отполированное пальцем отца.
Он открыл ларец.
Он знал, какой свиток ослабнет первым, где поле потемнело под его рукой. Здесь он учил греческий, а Иосиф ждал, пока он по слогам разбирал слова.
Он закрыл крышку.
Он сидел в темноте на верстаке, ларец лежал у него на коленях.
Давление под грудиной не давило. Не тянуло. Оно сидело в нём и молчало так, как не молчало со времён Храма. Он не дал имени тому, что давалось ему в этой тишине. У него не было для этого имени.
Он встал.
В свой пятнадцатый день рождения он понёс ларец по улицам в синагогу. Он показался тяжелее, чем дома.
Деревня смотрела, как он несёт Писание. Никто его не остановил. Никто не помог.
«Приношение совершеннолетия», сказал он. «Господу».
Хазан медленно открыл крышку. Он вынул первый свиток так, будто кедр мог рассыпаться у него в руках. Его собственная рука дрожала. Та самая рука, что лежала на плече Иешуа у могилы отца. Рука и теперь была маленькой для старика, и она дрожала на кедре там, куда всегда возвращалась рука Иосифа.
«Твой отец приносил его сюда».
«Отец бы этого хотел».
Хазан не поднимал глаз от свитка.
«Он останется здесь», сказал он. «Ты всегда сможешь его читать».
Иешуа вышел из синагоги.
У сборщика он выпросил ещё времени. Долг остался.
В первую субботу после своего пятнадцатилетия он встал перед общиной.
Писание он читал и раньше. Теперь он мог вести службу для общины.
Хазан спросил его ещё несколько недель назад: поведёт ли он службу.
Он сказал да.
Синагога была полна. Сын плотника, который два года назад заставил умолкнуть храмовых учёных. Мальчик, на котором держалась семья. Юноша, который только что отдал самое ценное, что у него было.
Иешуа стоял перед ними. Худее, чем был до смерти отца. Ладони в мозолях от работы. В рубахе, которую Мария дважды распускала в швах.
Он развернул свиток пророков. Нашёл место.
И стал читать.
Ищите добра, а не зла, чтобы вам жить, и тогда Господь, Бог воинств, будет с вами.
Голос у него был тоньше, чем ему хотелось. Но не дрожал.
Чего требует от тебя Господь, кроме того, чтобы поступать справедливо, любить милосердие и смиренно ходить перед Богом твоим.
Он опустил свиток. Посмотрел на них. Вся комната подалась к нему, каждое лицо ждало того, что сын плотника носил в себе со времён Храма.
Слова поднялись, как поднимались всегда. Они стояли за зубами, готовые целиком. Комната замерла бы ради них.
«Таково слово Господне», сказал он.
И свернул свиток. И сел.
Руки хазана дрожали. Он знал, что так будет. Он не знал, что это будет так ощущаться.
Он вышел из синагоги в яркий день и пересёк деревенскую площадь. Потом к нему подходили люди. Трогали за рукав. Просили благословения. Старуха плакала. Молодой отец попросил его дать имя сыну.
Он отвечал на то, на что можно было ответить. И шёл дальше.
В мастерской он закрыл дверь.
Он прижался лбом к верстаку. Запах кедра. Рубанок на углу верстака, где он оставил его накануне вечером. Он приложил ладонь к известняковой стене, как прикладывал к стене у своей циновки в ту ночь, когда отец запретил ему рисовать.
Он стоял так, пока не прошла дрожь.
Ближе к вечеру он вышел из мастерской. Перепеленал Руфь. Согрел ей молоко. Сидел в мастерской с малышкой, спящей у него на груди, и с запахом кедра в темноте.
На верстаке у лампы стояла маленькая резная зверушка, которую он туда не ставил. Козлёнок или телёнок, сразу не скажешь, сделанный рукой, которая ещё училась. Он узнал руку. Он не знал, когда Иосиф-младший её оставил. Он взял её. Повертел.
Поставил у лампы.
Наконец из Сепфориса пришёл ответ. Братья Иосифа обжаловали ту мелкую сумму, которую предлагала казна. Теперь решать должен был Антипас.
Иешуа пошёл послушать решение.
Ничего не причитается. Таково было решение. Ничего за работу, которую отец сделал до того, как рухнул кран.
Он стоял, пока вызывали следующего просителя.
По дороге домой у него перед глазами всё стояла книга. Рабочие дни, цифры рядом с ними. Он уже начал представлять себе маленький участок, место для детей и достаточно земли, чтобы их прокормить. Малышам он об этом не говорил.
Когда он дошёл до дома, Мария ждала.
«Нет», сказал он.
Она села.
Какое-то время оба молчали. Потом со двора позвал Амос, и Иешуа пошёл посмотреть, что ему нужно.
К октябрю слова улеглись. Он записал семейную молитву. Симон по-прежнему мог отбарабанить её быстрее всех, но теперь иногда останавливался, будто хотел, чтобы его услышали.
Он вёл книги. Каждый денарий на счету. Цифры никогда не сходились. В месяцы после смерти Иосифа заказов стало меньше. Купец по имени Товия вернул шкаф с криво висящими дверцами и ничего не сказал, и Иешуа перевесил их, и во второй раз вышло идеально, и Товия заплатил половину.
Глиняный кувшин на высокой полке был почти пуст. Он уже дважды брал из него, чтобы расплатиться с торговцем лесом. В конце каждой рабочей недели он вставал на верстак, поднимал крышку и клал обратно то немногое, что удавалось отложить. Он стал касаться крышки, когда заходил в конце дня. Он не собирался так делать.
Однажды вечером он сказал матери.
«Надо продать дом Иосифа на том краю деревни. Его половину. Это закроет долги и прокормит нас до весны».
Она посмотрела на него из того далёкого места, где жила с тех пор, как умер Иосиф.
«А потом».
«А потом я буду больше работать».
«Тебе пятнадцать».
«Знаю».
Она закрыла глаза. Когда открыла, она посмотрела на него. Его мать. Здесь.
«Ты не должен этим заниматься».
«Не должен. Но приходится».
Он продал половину Иосифа дешевле, чем она стоила. Денег хватило на подать и на самые старые долги. Остаток вернулся в кувшин.